На орбите творческого созидания Петербургский художник Алексей Смирнов

На орбите творческого созидания

Петербургский художник Алексей Смирнов

 

         В настоящий момент многие художники ищут смысл творчества в обращении к «последнему слову моды» в пространстве актуального искусства или в покорном следовании традиции. Однако следует признать, что в условиях тотальной стилистической разноголосицы надежнее всего следовать тому, что рождено личным опытом самого творца, его напряженным диалогом с миром собственных эмоций, переживаний, размышлений. Именно они дают тот мощный всплеск энергии, которая сама формирует индивидуальный метод, стиль, направление... Как убедительно доказал опыт новаторского искусства ХХ века, настоящего художника рождает именно способность расслышать в себе голос, требующий воплощения своего дара, призвания в выразительном языке живописи. С другой стороны, наряду с этими принципами воплощения задуманного, уже ставшими своего рода традицией, сейчас очевидным стал тот вектор поисков образа, где в соответствии с законами contemporary art как бы сознательно проверяются на прочность «испытанные временем» законы организации станковой картины. «Взрывая» ее поверхность сгустками красок и причудливыми переплетениями линий и делая знакомое, узнаваемое сложным, взывающим к вдумчивому постижению и сопереживанию, Алексей Смирнов может смело – и совершенно сознательно – нарушать устоявшиеся основы создания картины.

        Важно сразу подчеркнуть, что сам путь к искусству не был связан для него с систематическим обучением в каком-либо творческом вузе – речь идет именно о призвании., которое в какой-то момент круто изменило жизненный путь Поля Гогена, Василия Кандинского, Анри Матисса и многих других мэтров, которые, казалось бы, пришли в искусство довольно поздно – но сумели сказать в нем свое веское слово...  В таком случае создание объемной живописи выступает закономерным итогом собственной картины мира выхода в неизведанное художественное пространство, новое духовное измерение.

            Для Алексея Смирнова путь к живописи как обретению не просто своего призвания, но и своего подлинного «я», долгое время ждавшего своего пробуждения, возможно, изначально предполагал наличие своего рода сверхзадачи, определяющей кредо творца как первопроходца. Здесь хотелось бы выделить картину, которая, можно сказать, засвидетельствовала возвращение к жизни (во всех смыслах этого слова!) после сложной операции, и которая воплощает сложную, сокровенную, во многом исповедальную тему рождения Художника как воз-рождения.

И этот опыт в принципе должен быть знаком каждому человеку, прошедшему тяжелый этап своей жизни через испытание и боль, преодоление которых помогает по-настоящему понять ее подлинную ценность.

       И здесь же следует сразу упомянуть работы Алексея Смирнова, которые связаны с образом Космоса.

Это действительно многоплановый масштабный образ, не связанный напрямую с изображением конкретных процессов в галактическом пространстве, но выразительно воплощающий сам процесс творчества как вечного становления через созидание, разрушение – и новое созидание. Многие из тех, кто описывал психологию творчества, подчеркивали, что для таких классиков модернизма, как Пабло Пикассо, Николя де Сталь, Джексон Поллок, важным условием творчества выступала способность предоставить максимально полную свободу спонтанному выражению своих эмоций и переживаний, где именно форма, не признающая границ и барьеров, часто сама диктует художнику ход воплощения замысла. Процесс этот не скован требованиями внешнего заказа, однако не является и до конца спонтанным, непредсказуемым. Ведь в любом случае автор, даже в условиях полной свободы творчества, неизбежно ограничен набором красочных пигментов, материалом холста, его размерами, наконец, инструментом, посредством которого ведется работа (а таковым наряду с кистью и мастихином сейчас может быть всё, что угодно). Однако в отличие от стратегии постмодерна подобный процесс творческой работы строится на том, что материальность живописи не устраняется (как, например, в концептуализме, где очевиден безоговорочный приоритет «бесплотной» идеи, оригинального замысла, созвучного современности), а обнажается, всемерно акцентируется. Автор выявляет в спонтанности процесса создания живописного образа его объективность именно как предмета - осязаемого, имеющего вес, плотность, фактуру, и даже взывающего к тому, чтобы зритель всмотрелся в то, как сделано произведение.

         Именно такое понимание творческого процесса, который строится на контрастном столкновении бесплотного духа, незримости эмоции и переживания и предельной (почти скульптурной!) осязаемости живописной фактуры, и определяет индивидуальный метод Алексея Смирнова. Порой эта тактильность («вынесенная», кстати, в название одного из выставочных проектов этого мастера) обретает агрессивную наступательную силу. Она, в свою очередь, позволяет живописному образу преодолевать тесные рамки станковой картины на пути к бытию в реальном, материальном мире. Возвращаясь к «космической» серии, отметим, что узнаваемое, знакомое буквально переплавляется мощной энергетикой живописной материи в новую реальность – метафору вечно созидающего духа, что выводит созданный в картине образ на новую, философскую орбиту. И в других картинах густая, осязаемая, активно, напористо выступающая из плоскости холста материя позволяет создать образ, исполненный драматизма, особого внутреннего напряжения, где каждый неожиданный, смелый пластический ход предстает своего рода духовным автографом художника.

Не случайно пронзительным напоминанием о реальности, постоянно подпитывающей творчество мастера, в некоторых его полотнах служат вполне зримые ее приметы, словно древние насекомые, застывшие в янтаре – а в нашем случае, скорее, в сгустках и напластованиях «лавы», в тех материалах, которыми то вылепливается, то конструируется в соответствии с четко продуманной структурой, живописное произведение. Так на поверхности картины - чистой абстракции может возникнуть пейзаж (прямоугольный формат сразу акцентирует испытанный прием «картины в картине»), который рожден непосредственными наблюдениями автора. А натурных этюдов и набросков у Алексея Смирнова немало, и порой они становятся необходимой основой для завершенных больших картин, в которых жизненные впечатления как бы переводятся в более масштабный регистр. На смену мимолетному и случайному здесь приходит закономерное, пересоздающее эти наблюдения и впечатления в своего рода монументальный живописный ансамбль. Так происходит в изображении поезда, следующего по мосту над ущельем между огромных горных уступов.

А в другой работе лестница – композиционный и смысловой центр произведения – в прямом и переносном смысле помогает художнику (а вместе с ним и зрителю) буквально выбраться на поверхность, к свету из глубин повседневности, каждый день стремящейся взять человека в плен.

Так соединение примет реальной жизни и огрубленных, нарочито «неправильных» форм помогает вскрыть мощный духовный потенциал живописи, которая у Алексея Смирнова, о чем я уже не раз говорил выше, часто буквально наступает на нас, взывает к сопереживанию, к способности понять то, что живет в подлинном творце как вовлеченность в мир эмоций, страстей, переживаний, из сложного сплава которых и рождается авторская философия искусства. Художник, подобно хирургу, в процессе своей работы постоянно вскрывает плоть (на этот раз плоть краски, живописного материала), но видит в ней подобие тела, телесности, которая дарует человеку и радость, и мучение как подтверждение существования-жизни –  как антипода смерти-небытия. Но граница между жизнью и небытием для автора всегда реальна, поскольку она выступает залогом столь важного для него понятия Перерождения (название еще одной петербургской выставки Алексея Смирнова).

 Перерождение наступить не только в процессе творческого озарения, но и в момент, когда успешное оперативное вмешательство и лечение помогает человеку вернуться к жизни как одухотворенной материи (иначе она навсегда станет разрушающейся тленной плотью). Воплощение души, дарующей жизнь плоти – это и есть раскрытие понятия творчества как передачи через повышенную материальность, осязаемость формы незримого – того, с чем так активно работает сейчас contemporary art. Потому для автора так важен несуетный поиск пресловутой «сути бытия», который преодолевает и разрушает привычные жанровые границы пейзажа, автопортрета, сюжетной композиции.

Центробежная сила, стягивающая в работах Алексея Смирнова вязкие, грубые живописные массы в единое целое экспрессивного образа, и наполненная внутренним напором цветов горячих и холодных (всё тот же диалог контрастных величин, который приводит в движение мир, все сущее) часто сменяется стихией взрыва, вызывающего в памяти все те же образцы абстрактного экспрессионизма середины двадцатого столетия. Мучительный процесс рождения «сверхновых» образов надежно скрыт и от зрителя, и, наверное, даже от самого художника, который лишь приоткрывает этот процесс в обнаженности приема. Здесь всегда важен момент мускульного усилия, когда содержанием работы становится наполненная могучей энергией организация фактуры красочного слоя, нередко втягивающей в себя «посторонние» материалы и превращающей пространство картины в пространство самораскрытия материальных и духовных возможностей искусства.

С другой стороны, эта решительность экспериментов с формой порой как бы смягчается, переходит в более камерное измерение. Так автор снова намекает на узнаваемые образы, как, например, в рассмотренном выше изображении альпийских гор, рассеченных стрелой поезда. Эта картина покоряет монументальным размахом и продуманностью декоративного обобщения. Однако декоративность у Алексея Смирнова не самодостаточна – она включена в контекст авторской философии образа, и отнюдь не лишена тревожного ощущения прикосновения к непознаваемой Тайне. Это ощущение чревато новыми всплесками и взрывами живописного вещества, отрицающими всё привычное, умиротворённое, устоявшееся.

        Из этого следует, что сложный процесс авторского восприятия и  постижения изображаемого у Алексея Смирнова можно определить как вживание в образ. В этом отношении художник выступает продолжателем экспрессионистской линии развития живописи, нацеленной на выявление эмоционально-содержательных возможностей колорита и красочной фактуры.      

       Отмечу еще одну важнейшую отличительную черту творчества художника - музыкальность. Эмоция может убедительно проявить себя в мощных аккордах цвета или тонкости ритмических созвучий линий, которые постоянно переплетаются, создают подобие сетки, стены с выщерблинами и трещинами. Эта первостепенная роль фактуры, ее громкий шум или созвучия неясных звуков, позволяет признать ее метафорой непрекращающегося, неиссякаемого движения. В поднимающемся подобно огромной волне сгустке краски различимо движение мощного чувства, «пойманного» в прямоугольник холста. Эмоция может быть прочно связана как с определенным душевным состоянием, так и с явлениями природы, которые могут быть полностью переведены на язык живописи. Между тем, автор не поясняет ту или иную эмоцию в названии картины, но, скорее, дает нам самим некий намек, тот импульс, который побуждает искать в природном то, в чем готово выразиться состояние человека. Важно подчеркнуть, что его картины всегда ассоциативны. Земля (мир дольний) у художника не отделена полностью от неба (горний мир) линией горизонта, но как бы пытается слиться с ним или образовать единую эмоциональную среду, беспокойную и живую. Иногда в шуме фактуры и эмоциональности цвета угадывается ситуация преображения природы в тот момент, когда первый снег покрывает землю, еще хранящую в теплых зеленовато-землистых красках тепло ушедшего лета, а ветви деревьев тревожно расчерчивающих небосвод, подобно эху сохраняются в абстрактных переплетениях линий на поверхности холста.

            Автор постоянно ищет краски и формы, пробуждающие у зрителя потребность в сотворчестве. Действительно, рядом с картинами-импровизациями, как необходимый контраст, возникают оммажи Пикассо и Малевичу, где порой различима легкая ирония по отношению к героям, навеянным творчеством испанского мастера и его российского современника. Так происходит, например, в картине с изображением короля и дамы (аллюзия на карточную игру?) или в композиции, где узнаётся еще одна типична пикассовская героиня, которая у современного петербургского мастера как бы пребывает в лабиринте фактурных живописных «новообразований». В этом вновь проявляется излюбленный художником ход, который мы определили как диалог контрастов, включающий и извечный спор возвышенного и низменного, рассудка и сердца, открытого принятия мира – и, с другой стороны, гротеска и иронии.

       Однако точкой отсчета поиска масштабного многопланового образа для Алексея Смирнова все же остается язык абстракции, который следует считать наиболее подходящим для воплощения столь тонкой и изменчивой материи, как эмоция. С другой стороны, отказ от предметности и выступает надежным средством отказа от прозаичного, сиюминутного, профанного. Художнику важно показать масштаб мира в его единении с процессами рождения новых миров, протекающего, возможно, в каких-то иных галактиках. Это, в сво очередь, побуждает мастера к выбору более крупных форм, обнажающих само содержание понятия диссонанса в жестком звучании надвигающихся друг на друга и сталкивающихся форм. В таком случае возвращение к гармонии уже воспринимается как трудный опыт через опыт конфликта, причем конфликта наиболее драматичного и сложного, происходящего в душе человека.

             Созидание нового – это всегда настоящее прозрение, смелое преодоление наличного опыта, возможность открытия и воплощения в собственных творениях скрытых ресурсов искусства – живописного, музыкального или литературного. Заметим, кстати, что Алексей Смирнов не избегает в образном решении своих полотен некой интригующей фабулы, хотя последняя также лежит, скорее, в сфере чистой эмоции. Но и здесь он не повторяет ни одного из своих предшественников, раскрывая, скорее, своё - и только своё, совершенно неповторимое видение мира человека и мира искусства через сопряжение «далековатых вещей», через перевод привычного в иносказание, в более сложный содержательный и эмоциональный контекст его полотен. В этом отношении их вполне можно считать проекцией индивидуальности автора, который и здесь не может выступать просто бесстрастным наблюдателем.

    В творчестве Алексея Смирнова эмоциональное начало как основа создания и восприятия живописного образа неизменно предполагает момент высвобождения чистого живописного жеста, самостоятельного движения формы как «альфы и омеги» творчества. С эстетикой нового тысячелетия автора сближает концепция картины как свободного, самостоятельного развития живописной формы. Однако в его представлении этот рост невозможно заключить в прокрустово ложе некой заданной извне концепции. В таком случае сам зритель начинает активно искать свои новые пластические ресурсы в поисках таких сложных, изменчивых материй, как чувство и мысль. Темперамент художника, его дар сопереживания выступают важнейшим условием обретения выразительного образа, способного стать настоящим явлением в пространстве современного искусства. Так мастеру удается неизменно обнаруживать и выводить на поверхность холста ту силу, которая приводит в движение процесс творческого поиска как залог бессмертия мысли и духа, без которых невозможна сама человеческая жизнь.

Руслан Бахтияров

Кандидат искусствоведения,

 доцент СПГХПА имени АЛ.Штиглица